Докторъ, любезная моя, самой благодушной человѣкъ. Онъ вѣрно будетъ хранить твою тайну.

И увѣрители вы меня, Сударыня, чтобъ онъ ихъ не открылъ моему попечителю? Я скорѣе соглашусь умереть, нежели усмотрѣть въ немъ нѣкую ко мнѣ недовѣрчивость. Онъ бы меня ненавидѣлъ, Сударыня, хотябъ вы того и не хотѣли,

Никогда онъ сего не узнаетъ, душа моя. Вы уже требовали отъ Доктора, чтобъ хранилъ ету тайну, я объ етомъ не сумнѣваюсь.

Такъ, Сударыня.

Онъ ее будетъ хранить, не бойся ничего, особливо когда любезное твое чистосердечіе привело меня въ состояніе, любезная моя, сыскать средства для безопасности твоей чести и для сохраненія къ тебѣ почтенія отъ твоего попечителя.

Такъ, Сударыня. Етаго точно я и желаю.

И такъ открой мнѣ сіе невинное сердце. Взирай на меня какъ на свою пріятельницу и на сестру, какъ будтобы я не была щастливою женою твоего любезнаго попечителя.

Я ето вамъ обѣщаю, Сударыня.Увы: Я не имѣла къ себѣ недовѣрчивости даже да самаго дня вашего брака. Тогда лишь начала я чувствовать смущеніе въ моемъ сердцѣ, тѣмъ паче что я усиливалась скрывать его отъ собственныхъ своихъ глазъ; ибо я дѣйствительно страшилась обращать ихъ на себя. Отъ чего происходитъ во мнѣ сей страхъ? Вопрошала я себя каждую минуту. Не должна ли я чемъ себя укорять? Какія мои желанія? Какая можетъ быть моя надежда? Не истинноли то что я люблю Милади Грандиссонъ? Такъ, конечно. Однако, во временамъ… Не ненавидьте меня, Сударыня. Я открою вамъ всю внутренность моего сердца и всѣ свои слабости.

Продолжай, любезная Емилія: ты не можешь подашь мнѣ лучшаго доказательства своей нѣжности и довѣренности.

Однако по временамъ, какъ думаю, чувствовала я что въ сердцѣ моемъ возраждалось нѣчто такое, которое походило на ненависть. Ахъ! Вы страждете, я вижу, слыша отъ меня такое названіе?

Естьли я стражду, то конечно изъ соболѣзнованія о твоихъ печаляхъ, любезная моя Емилія. Ты не знаешь, сколь отверсто мое сердце твоей довѣренности. Продолжай же душа моя.

Нѣкогда вознамѣрясь изслѣдовать свои чувствованія, попрошу я у него, подумала я въ себѣ, позволенія жить съ ними послѣ ихъ брака: ахъ! Чего ожидала я отъ сего требованія? Ничего опричь невиннаго, вѣрьте мнѣ. То чего желала, было сдѣлано, ето такая милость, которую я почитала нужною къ моему благополучію. Однако, стократно на день себя я спрашивала, щастливали я? Нѣтъ; станули меньше любишь своего попечителя? Нѣтъ. Любезнѣе ли мнѣ стала Милади, за то что для меня испросила такую милость? Мнѣ кажется что я ей болѣе и болѣе удивляюсь, и чувствую всѣ ея милости; но незнаю что то еще ощущаю. Мнѣ кажется что любя ее много желалабы иногда любить ее менѣе. Неблагодарная Емилія! И тогда я весьма себя укоряла. Конечно, Сударыня, сожалѣніе много походитъ на любовь: ибо въ то время какъ неизвѣстность ваша продолжалась, то думаю что больше самой себя я васъ любила: но когда увидѣла васъ щастливою, и когда не осталось мнѣ причины сожалѣть о васъ; то, о какая ненавистная я дѣвка, казалось мнѣ что я иногда бы за удовольствіе почла, естьлибъ могла васъ чемъ нибудь унизить. Не ужели теперь вы меня не ненавидите?

Нѣтъ, нѣтъ, Емилія. Мое сожалѣніе, какъ ты говоришь, усугубляетъ мою къ тебѣ нѣжность. Продолжай любезная дѣвица. Душа твоя есть отверстая книга природы. Дай мнѣ прочесть въ ней и другую страницу; и положись на нѣжнѣйшее мое къ тебѣ благорасположеніе. Я прежде самой тебя знала, что ты любила своего попечителя.

Прежде самой себя, какъ етому статься, Сударыня… И такъ я недопускала до того, чтобъ мнѣ предлагали о томъ вопросы. Какъ, Емилія? Нѣжность къ попечителю своему въ тебѣ усугубляется, а къ Милади Грандиссонъ нѣтъ, хотя она имѣетъ къ тебѣ_всю должную дружбу! Не ужели зависть въ сердце твоемъ смѣшивается съ удивленіемъ? Ахъ! безразсудная, безчувственная дѣвица! когда кончатся твои дурачества? Боже мой! Естьли я какъ теперь буду игралищемъ моихъ страстей, то не сдѣлаюсь ли самою неблагодарною изъ покровительствуемыхъ? не привлеку ли на себя ненависти моего попечителя, вмѣсто его благорсположенія? Не почтутъ ли меня всѣ люди презрительною? И какой же будетъ конецъ всѣхъ такихъ нещастныхъ для меня предположеній? Однако я не упустила такимъ образомъ себя извинять ибо была увѣрена что ничего худаго не заключалось въ моихъ предначинаніяхъ: я знала что единое мое желаніе стремилось къ тому, чтобъ видѣть себя любиму отъ моего попечителя и чтобъ его могла любишь. Но что же? помыслила я напоследокъ; могу ли я себѣ позволить любить человѣка женатаго, и женатаго при томъ на моей пріятельницѣ? Иногда такая мысль приводила меня въ трепетъ, ибо обращала я свои глаза на минувшее время и говорила себѣ: было ли за годъ предъ симъ тебѣ позволено, Емилія, простирать столь далеко свои желанія, какъ теперь? Нѣтъ, отвѣчала я на собственной свой вопросъ. Не ясно ли сімъ показывается тебѣ путь, которой бы, тебѣ надлежитъ избрать на другой годъ? При семъ рѣшилась я предложить нѣкое обстоятельство Доктору Барлету отъ имени трехъ особъ, кои какъ думала, были знакомы моей горнишной; есть двѣ молодыя дѣвушки и одинъ молодой мущина, которой живетъ въ одномъ съ ними домѣ; етотъ молодой мужчина склоненъ къ одной изъ тѣхъ молодыхъ дѣвицъ; другая зная ето самое, хотя и не способна ни къ какой преступнической мысли, но чувствуетъ что уваженіе ея къ тому молодому человѣку возрастаетъ, и начинаетъ страшиться не должна ли чемъ осуждать свое сердце. Какое бы мнѣніе могъ обьявить Докторъ въ такомъ случаѣ, спросила я его ихъ именемъ? И подлинно какое было его мнѣніе, моя любезная? Я со всемъ глупа что предложила ему такой вопросъ. Онъ точно ето угадалъ, я еще сіе повторяю. Естьли вы, Сударыня, могли угадать, хотя вамъ такого вопроса не предлагали; то ему безъ труда должно было ето угадать. Мы молодыя дѣвушки думаемъ что никто насъ не видитъ, когда прикрываемъ рукою свои глаза. Словомъ Докторъ обьяснился, что усугубленіе такого почтенія есть начало любьви. Изъ чего слѣдовало, что рано или поздо та молодая дѣвица стараться будетъ вредить своей пріятельницѣ, хотя теперь и одна таковая мысль приводитъ ее въ трепетъ. Онъ желалъ, чтобъ Анна увѣдомила его,что будетъ предостерегаться отъ возраждающейся страсти, которая, говорилъ онъ, можетъ чрезвычайно вредитъ ея сердцу, и не доводя ее до желаемой цѣли, составить нещастіе благополучной четѣ, которая, по моему показанію, достойна жребія, коимъ наслаждается. Наконецъ сказалъ, чтобъ ей совѣтовали оставить свой домъ и для своей же чести и покоя удалиться отъ онаго какъ можно на большее разстояніе. Повѣрьте мнѣ, Сударыня, такое рѣшеніе чрезвычайно меня устрашило. Я бросила свои бумаги въ огонь и съ тѣхъ поръ какъ ихъ у меня нѣтъ, не имѣю я ни мало покоя. Любезная Милади Грандиссонъ, думала я непрестанно, ежели вы по благодушію своему нѣсколько меня ободрите; то я открою вамъ мое сердце. Должно же когда ни будь вамъ слышать о моемъ дурачествѣ и слабости. Теперь, Сударыня, простите меня, храните мою тайну, и скажите что мнѣ должно дѣлать.

Чтожъ мнѣ сказать тебѣ, душинька моя? Я тебя люблю и всегда любить стану. Я столько же буду пещисъ о твоей чести какъ и о моей. Я стану стараться, дабы твой попечитель не переставалъ ни мало оказывать тебѣ свою нѣжность.

Я ласкаюсь, Сударыня, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго подозрѣнія о томъ дурачествѣ.

Онъ всегда мнѣ о тебѣ говорилъ съ нѣжностію.

Слава Богу! Но, скажите мнѣ, дайте мнѣ какой нибудь совѣтъ: я предаю сердце свое въ вашу волю. Вы будете имъ руководствовать какъ вамъ угодно.

Какъ ты сама о томъ думаешь, моя любезная?

Я должна болѣе мыслить, Сударыня, чтобъ не жить съ вами.

За чемъ? Ты всегда будешь во мнѣ имѣть истинную пріятельницу.

Но я увѣрена, что мнѣніе Доктора справедливо. Я должна вамъ признаться, Сударыня, что въ каждый день и на всякой часъ, когда вижу, его къ вамъ нѣжность, удовольствіе какое онъ чувствуетъ отъ своихъ благотвореній и удивленіе, кое ему всѣ оказываютъ, болѣе и болѣе еще удивляюсь. Я вижу что менѣе имѣю надъ собою власти, чемъ прежде думала; и ежели его достоинства станутъ непрестанно оказываться съ новымъ блескомъ; то мнѣ по своей слабости не возможно будетъ снесть сіянія его славы. О! Сударыня, мнѣ должно бѣжать. Чего бы мнѣ ни стоило, но я намѣрена бежать.

Сколько удивленія, жалости и нѣжности ощутила я къ сей любезной дѣвицѣ! Я приняла ее въ свой обьятія; и прижимая ее къ сердцу говорила: что мнѣ тебѣ сказать, моя Емилія? Скажи мнѣ сама чего ты отъ меня ожидаешь?

Вы благоразумны, Сударыня. Сердце ваше нѣжно и великодушно. Ахъ! почто я не такъ добра. Предпишите мнѣ что нибудь. Я вижу, что дурачествобъ было, естьлибъ я желала остаться жить съ вами и съ моимъ попечителемъ.