Происходит легкая потасовка, в ходе которой распятия, колья, плетки и освященные облатки беспорядочно летают туда-сюда, что вызывает у части актеров приступы безудержного хохота, а остальных — и особенно связанного Малангу — повергает в яростное отчаяние. По сценарию Тэйвела, как и в романе Стокера, команда Ван-Хельсинга, загнанная в угол, тем не менее побеждает Дракулу: его покрывают слоем серебряной краски из баллончика, и он задыхается, — но внимание Ондайна отвлекла девушка, которая случайно, безо всякой видимой причины, вдруг оказавшись на диване, — похоже, это просто посетительница, пришедшая поглазеть на съемки и залезшая в кадр, — называет его «обманщиком», и он делает вид, что не замечает, как Король Вампиров набрасывается на эту наглую девчонку и тянется к ее лицу своими накладными когтями. Напыщенная наркоманская тирада, которую выдал при этом Ондайн, сначала набирает темп, достигая апогея, а затем затухает: «Да простит тебя Бог, о обманщица, о маленькая мисс Обманщица, ты мерзкая обманщица, убирайся вон со съемочной площадки, ты — позор человечества, ты — свой собственный позор, ты — жалкая дура, ты — жалкий позор своего несчастного мужа… Ой, простите, просто я больше не могу, просто это уже слишком, не хочу больше, хватит». Камера, находящаяся на сей раз в руках Бада Виртшафтера (Bud Wirtschafter), пытается уследить за неожиданным развитием событий, и дважды в кадр ненадолго попадает смертельно бледное лицо самого Энди, который, в состоянии шока, застыл в полумраке; эти кадры стали, возможно, единственным на все фильмы Уорхола фрагментом, который был вырезан — до появления Пола Моррисси (Paul Morrissey). Безутешный Ван Хельсинг одиноко стоит в стороне и пытается взять себя в руки, а фильм между тем продолжается.

Внимание Виртшафтера привлекает Эди, которая, выплюнув клыки, тем не менее выглядит по-прежнему царственно и во всем как положено Дракуле: она швыряет в оператора суповую жестянку, отчего брызги летят в объектив, и, упершись руками в бедра, целиком занимает собой кадр те пару секунд, что остались до конца пленки. «Я — Дракула», — заявляет она, и это единственная реплика (хотя и непреднамеренная), представляющая собой прямую цитату из книги. «Я — Дракула!» — повторяет она, в последний раз в жизни зная о себе что-то с уверенностью. Стокер хотел нанести Дракуле поражение, которого тот на самом деле избежал, но Эди вытянула фильм Уорхола обратно к реальности. На «Фабрике» Драколушка побеждает перессорившихся между собой охотников за вампирами и воцаряется навеки.

Конклин. Там же.

Этим летом Джонни Поп был в самом центре внимания. «У торговца Вика» он появился под руку с Маргарет Трюдо. Пенелопа не удивилась, а Энди пришел в тихий экстаз.

Мысль о том, что какой-то трансильванский жулик спелся с «бывшей» премьер-министра, привела в восторг этого неутомимого коллекционера людей. Марго Хемингуэй придет в ярость; она призналась Энди и Пенни, что ей кажется, с Джонни все серьезно. Пенни сказала бы ей, что именно может быть серьезно с Джонни, но вряд ли хоть одна из тепленьких смогла бы ее понять.

Когда все обернулись, чтобы полюбоваться на эту парочку, Пенни, стоявшая в другом конце комнаты, внимательно вгляделась в Джонни, в который раз уже пытаясь понять, почему никто, кроме нее, не видит его таким. От него за версту веяло очарованием Старого Света, и голодное раздражение, делавшее его похожим на грубое животное, полностью исчезло. Волосы его были уложены самым невероятным образом, всячески завиты и взбиты, а такие губы украсили бы лицо любой девушки. Но глаза его были глазами Дракулы. Это она заметила не сразу, поскольку познакомилась с il principe в ту пору, когда огонь его уже потускнел. Именно таким был, должно быть, юный Дракула, едва только ставший носферату. Существом из бархатной ночи, облаченным в плащ, напоминающий крылья летучей мыши, покорившим своим пьянящим и всевластным магнетизмом и ветреную Люси, и целомудренную Мину, и неприступную Викторию — существом, одолевшим Ван Хельсинга и похитившим империю. Теперь, оказавшись в центре внимания всего города, он танцевал все реже, но каждое его движение было танцевальным, каждый жест выверенным, а облик — безупречным.

Он несколько раз рассказывал о своей жизни, и всегда по-разному, неизменно настаивая лишь на том, что он — потомок Дракулы, возможно последний из обращенных лично Королем Вампиров за пятьсот лет правления. Джонни не любил называть даты, но Пенни предполагала, что его обращение произошло незадолго до Последней Войны. Другой вопрос, кем он был среди тепленьких. Он утверждал, что является не только приемным, но и прямым потомком Дракулы, последним отпрыском Закалывателя, детенышем последнего помета; именно поэтому умирающий род вновь возродился в его лице и поэтому именно он — истинный сын Дракулы. Пенни готова была ему поверить. Джонни с неизменной гордостью называл имя своего Темного Отца, но не любил рассказывать о Прежней Стране и о том, что привело его в Америку. Пенни дала бы руку на отсечение, что там было о чем послушать. Рано или поздно все выйдет наружу. Кто знает, быть может, он пустил кровь дочери какого-нибудь комиссара и едва унес ноги от «красных» охотников на вампиров.

И теперь в Карпатах было неспокойно. Трансильванское Движение, требующее объявить древнюю вотчину Дракулы новой родиной для всех обездоленных вампиров мира, вступило в открытый конфликт с армией Чаушеску. Обо всех этих беспорядках Джонни высказался лишь в том духе, что предпочел бы остаться в Америке, а не в Румынии. В конце концов, новая история вампиризма — столь презираемая жителями Трансильвании — началась именно в тот момент, когда Дракула покинул свои владения и направился в город, который в 1885 году был самым впечатляющим и современным из всех городов мира. Пенни вынуждена была признать: Джонни Поп рассуждал вполне в духе Дракулы, чего не скажешь о реакционерах из ТД, таких как барон Майнстер и Антон Крейник, которые мечтали запрятаться в свои замки и делать вид, будто Средневековье еще не прошло.

Энди занервничал, когда Джонни принялся обходить комнату, здороваясь и с невзрачным Труменом Капоте, и с почтенной Полетт Годдард, и с проницательным Иваном Боеским, и с бедной Лайзой Миннелли. Он явно пытался оттянуть неизбежный момент приближения к столику Энди. Пенни подумала, что вся эта сцена напоминает королевский двор эпохи Возрождения. Постоянное перераспределение власти и привилегий, милостей и пренебрежения. Еще три месяца назад Джонни не мог нигде появиться без Энди; теперь же он так высоко взлетел, что держался сам по себе, заявляя о своей независимости. Она еще ни разу не видела, чтобы кто-то так играл с Энди, и была готова признать, что получает от этого некоторое удовольствие. Наконец-то кто-то господствует над господином.

И вот Джонни подошел и предъявил свой трофей.

Пенни пожала руку миссис Трюдо и почувствовала веющий от нее холодок. Алая бархотка, украшавшая ее шею, не слишком шла к темно-красному вечернему платью. Пенни ощутила исходящий от нее мускусный запах запекшейся крови.

Вот уже несколько ночей Джонни отлично кормился.

Энди и Джонни сели вместе, совсем рядом. Но сказать им было нечего, и, возможно, поэтому их устраивало такое количество людей вокруг.

Миссис Трюдо нахмурилась, не в силах скрыть укол ревности. Пенни не могла объяснить ей, что связывает Энди и Джонни, почему стоит им оказаться вместе, как все прочие становятся лишними. Ведь вопреки всем перепадам в их отношениях — они были единым существом с двумя телами. Джонни мог сказать какую-нибудь ерунду — и Энди задыхался от хохота, не в силах остановиться. Его лицо альбиноса вспыхивало розоватым отливом.

— Не обращайте на них внимания, — посоветовала Пенни миссис Трюдо. — Они всего лишь летучие мыши.

— Тебе, наверное, от этой штуки ничего не будет, — предположила девушка из «Звездных войн».

Ее настоящего имени Пенни не помнила. Девица выложила на кофейный столик дорожку из красного порошка, подровняв ее лезвием серебряного ножа.

Пенни лишь пожала плечами.

Вообще-то вампиры друг друга кусали. Например, на вампира, получившего смертельную рану, кровь другого вампира могла оказать целительное действие. Младшие вампиры предлагали свою кровь главе клана в доказательство преданности. Пенни понятия не имела, как подействовал бы на нее драк, если бы вообще подействовал, и ей не слишком-то хотелось это выяснять. В целом же зрелище наводило на нее скуку.