— Вы были сногсшибательны, — сказала она.

— Вы из старших?

— К сожалению, нет. Я восемьдесят восьмого года выпуска. Одна из немногих, кто выжил.

— Позвольте выразить мое восхищение.

Он отпустил ее руку. На стойке перед ним возвышался огромный стакан кровяного концентрата. Судя по количеству его эфемерных отпрысков, юноше не помешает пополнить свой запас крови.

Какой-то чудак взлетел над танцполом, неуклюже махая своими недолговечными кожистыми крылышками. Остервенело лупя ими, он сумел подняться на пару футов. Потом сорвался и рухнул в толпу, пронзительно вопя и обливаясь кровью.

Джонни улыбнулся и поднял стакан за здравие Пенни. Надо будет ей на досуге обдумать это нововведение.

— Мой приятель Энди хотел бы поболтать с тобой, Джонни.

Стив в восторге шлепнул Джонни по руке.

— Энди Уогхол — это фегзь сгеди нью-йогкских вампигов, — объявил он. — Добго пожаловать, дгужище!

На Джонни это не произвело большого впечатления — или же он изо всех сил старался не показать виду, что произвело. Он лишь вежливо ответил:

— Мисс Черчвард, я хотел бы поболтать с вашим приятелем мистером Уорхолом.

Итак, это пепельнолицее существо правит весь нью-йоркский шабаш. Джонни уже видел Энди Уорхола — и здесь, и в клубе «Mudd» — и знал, кто он такой: человек, рисующий суповые банки и снимающий похабные фильмы. Он и не подозревал, что Уорхол — вампир, но теперь, когда ему сказали, это казалось очевидным. Кем же еще мог он быть?

Уорхол был не из старших, но Джонни не понимал, что это за фрукт: подобных ему он прежде не видел. Придется соблюдать осторожность, оказывая местному хозяину должное почтение. Не стоит делать своими врагами тех немногих вампиров, что живут в этом городе; по крайней мере не сейчас. Женщина Уорхола — супруга? любовница? рабыня? — тоже явно непроста. Она балансировала на грани враждебности, излучая колкую подозрительность, но Джонни знал, чем можно зацепить таких, как она. Рожденная, чтобы идти по чужим следам, она затрусит за ним так же преданно, как нынче следует за своим хозяином-художником. Он уже встречал подобных ей: выброшенные бурными волнами вон из своего времени, они пытались скорее нащупать тропинку в этом мире, нежели перестроить его в соответствии с собственными потребностями. Эту даму не стоило недооценивать.

— Эй, — сказал Уорхол, — приходи к нам на «Фабрику». Для тебя найдется работенка.

Джонни в этом не сомневался.

По знаку Стива появился фотограф. Джонни заметил, что Пенелопа тихонько выскользнула из кадра еще до того, как вспышка успела потухнуть. Энди, Стив и Джонни оказались зажаты в ярко освещенном углу. Стив скалил свои новообретенные зубы.

— Скажи-ка, Джонни, — поинтересовался Стив, — мы ведь будем на снимке? Я хочу сказать, у меня еще осталось отгажение?

Джонни пожал плечами. Он понятия не имел, повлияет ли драк, принятый Стивом, на его отражение. В случае с Нэнси он тоже этого не знал.

— Дождись проявки и посмотри, что получится, — посоветовал Джонни.

— Чему быть, того не миновать.

Не стоит слишком серьезно задумываться над тем, что говорят американцы.

— Эй, — восторженно воскликнул Энди, — это просто су-у-упер, отличная идея!

Джонни предстояло не один месяц править этим городом.


С 1964 по 1968 год Энди забросил живопись — если трафаретная печать может считаться таковой — ради кинематографа. Многие полагают, что такие работы, как «Диван» («Couch», 1964) или «Тринадцать самых красивых мальчиков» («The Thirteen Most Beautiful Boys», 1965), — не более чем движущиеся портреты; разумеется, гораздо больше людей восприняли их как отголосок «Exploding Plastic Inevitable»[122]которое они с благоговением выстрадали на показе Ассоциации. «Киношки», а не фильмы, они были предназначены для показа аудитории, занятой танцами, беготней или затыкающей свои вянущие уши, — словом, не готовой воспринимать голливудские сюжеты.

К этому времени «вампирские киношки Энди» перестали уже считаться эстетской шуткой — восемь часов созерцать Эмпайр стейт билдинг!!! — и были приняты всерьез настоящими режиссерами-авангардистами, такими как Стен Брэкхейдж (Sten Brakhage) (считавший, что идея замедленного показа не лишена гениальности). В помещении Ассоциации кинематографистов регулярно устраивались «Фестивали Уорхола»; при этом намекалось, что фильмы, как бы это выразиться, «грязноватые», что, разумеется, привлекало целые толпы. Вероятно, даже самые отчаянные нью-йоркские зрители не видели ничего более близкого к вампиризму, чем фильм «Сосание», — несмотря на то что картина была немой, черно-белой и слегка не в фокусе. Изабель Дюфресн (Isabelle Dufresne), в будущем «супервамп» по кличке Ультра Вайолет (Ultra Violet), видела «Сосание» на «Фабрике», где фильм проецировался на большую простыню, — и тут же оценила прием незавершенности, когда самая суть вещей остается за кадром. В книге «Пятнадцатиминутная смерть: Моя жизнь с Энди Уорхолом» («Dead for Fifteen Minutes: My Years With Andy Warhol», 1988) Ультра Вайолет пишет: «Хотя ваш взгляд постоянно устремлен на лицо молодого человека, которому делают минет, внимание ваше постоянно устремлено к пустому месту на простыне под экраном. Вы подвергаетесь одновременно визуальному насилию и оскорблению. Это выводит из себя: хочется встать, схватить камеру и направить ее вниз, чтобы заснять само действие. Но этого вы сделать не можете и оттого испытываете раздражение».

Ультра Вайолет также сообщает, что во время показа некоторые из присутствовавших завсегдатаев «Фабрики» срывали свое раздражение, покусывая друг друга, повизгивая от боли и пуская друг другу тоненькие струйки быстро засыхавшей крови. Такие опыты псевдовампиризма были обычным делом среди Людей-кротов, этого ночного народа. Энди собрал их, чтобы они помогали снимать «его» фильмы, и составил из них собственный клан, собиравшийся в одной из задних комнат «Max's Kansas City». Настоящих живых мертвецов в его команде не было, и Энди работал с доморощенными «супервампами», которые могли не являться на репетиции, но в фильмах снимались: Поуп Ондайн (Pope Ondine) (который пил настоящую кровь), Бриджид (Берлин) Полк (Brigid (Berlin) Polk), Бэби Джейн Хадсон (которая когда-то была настоящей кинозвездой), муза Маланги — Мери Воронов, Кармилла Карнстайн, Ингрид Супервамп (Ingrid Supervamp). Позже Брайан Стейблфорд (Brian Stableford) припечатает этих ребят, назвав их «фантастами по жизни» — подогнав под этот штамп и их новоявленных аватар, готических мургатройдов. Как и Энди, Люди-кроты вели жизнь, типичную для вампиров: избегали дневного света, ночи напролет носились туда-сюда, обтачивали себе зубы, обретали сероватый цвет лица и пробовали друг у друга кровь, отравленную наркотиками.

Однако уже вскоре пришлось считать потери. Танцор Фредди Херко (Freddy Herko), который снимался в «Поцелуе» (1963) и «Фильме-танце/Роликовых коньках» («Dance Movie/Roller Scates», 1963), прочел в «Montague Summers» статью, озаглавленную: «Вампир: его друзья, знакомые и родня» (1928). Там говорилось, что тот, кто совершил самоубийство, причем сделал это эффектно и «без страха», возрождается «могучим вампиром». В 1964 году, накануне Хэллоуина, Херко протанцевал по квартире одного из своих друзей в Гринвич-вилледже, волоча за собой десятифутовый плащ, как у Бэтмана/Дракулы, и на этом парусе элегантно выплыл в окно шестого этажа. Прочитав «Саммерс» по диагонали, Херко не позаботился о том, чтобы составить договор с дьяволом, что является непременным условием гамбита, имеющего целью обретение бессмертия через самоубийство, — и в результате из мертвых не воскрес. Весть о выходке Херко едва не привела Энди в раздражение. «Эх, — вздохнул он, — ну почему он не предупредил меня, что собирается это сделать? Мы бы пришли и все засняли». Херко оказался лишь первым из сподвижников Уорхола, унесенных смертью: за ним последовали Эди Седжвик (Edie Sedgwick, 1971), Тайгер Морс (Tiger Morse, 1972), Андреа Фельдман (Andrea Feldman, 1972), Кэнди Дарлинг (Candy Darling, 1974), Эрик Эмерсон (Eric Emerson, 1975), Грегори Бэтткок (Gregory Battcock, 1980), Том Бейкер (Тот Baker, 1982), Джеки Кертис (Jackie Curtis, 1985), Валери Соланас (1989), Ондайн (1989). А также и сам Уорхол (1968). Хотя Энди, разумеется, вернулся. Он должен был стать вампиром, которым хотели бы быть они все, даже Валери.

В 1965 году термин «вампирское кино» несколько изменил свое значение. Произошло это вместе с появлением на «Фабрике» Рональда Тэйвела (Ronald Tavel) — драматурга, который был нанят для изобретения отдельных сюжетных ходов (или даже целых сценариев), и Эди Седжвик — блондинки голубых кровей, которая по многим признакам соответствовала в представлении Энди образу «супервамп». Такие фильмы, как «Смерть Раду Прекрасного» («The Death of Radu the Handsome», 1965), с Ондайном в роли Дракулы-младшего — педерастического братца Влада Закалывателя, и «Бедная мертвая крошка» (1965), где Эди сыграла вампиршу Клаудию, — продолжаются по семьдесят минут (в два приема по тридцать пять минут — по длительности это два киножурнала, показанные подряд), сопровождаются пульсирующими саундтреками и настолько подражают Голливуду, что почти обретают сюжет. Если бы сами вампиры не были яркими личностями — один прекрасен, другой проклят, — эти опусы скорее напоминали бы «кино про зомби», неуклюжие потуги на подражание, постоянно запинающиеся, почти застывающие образы (камеру Энди поручил самому обкуренному из всех Людей-кротов), которые то попадают в фокус, то нет, то вдруг импровизированные «жертвы» не могут найти, что бы еще сказать или сделать. Ондайн, Эди и некоторые другие считали, что этими фильмами вносят собственный вклад в борьбу с безнравственностью, свойственной вампирам. С пластиковыми клыками, купленными в грошовой лавочке, закутанные в саваны, извлеченные из старых сундуков, — они скачут по экрану, живые, бережно сохраненные пленкой, — в то время как тела их давным-давно лежат в могилах — они мелькают перед нами, так и не умершие до конца. Кинокамера для Энди была своеобразным вампирическим станком точно так же, как трафаретная печать или «полароид» — машинкой, обращающей живое в мертвое, завершенное и поддающееся воспроизведению. Ведь делать людям больно — это так интересно, и потом на бумаге остаются совершенно потрясающие образчики чернильных пятен для теста Роршаха.