Пытаясь забыть о боли и холоде, он думал о Мадлен, о ее мягкой коже и сладких губах, о том, как солнце золотит ее волосы. Он думал о Кершолене и о детях, которые у них родятся, он думал об их любви.

Голова Мадлен ушла под воду, и солоноватая влага обожгла ей легкие. Темнота, залившая мозг, была кромешнее ночи и чернильных вод, пытавшихся унести ее. Она не видела, как приблизился ялик и чьи-то руки грубо схватили ее за волосы, поднимая из жадной воды. Ни она, ни Люк не услышали радостного крика Леона.

Пальцы Люка пришлось силой отрывать от ветки, чтобы втащить его и Мадлен в ялик, но и тогда он продолжал мертвой хваткой держать запястье жены.

— Теперь можешь отпустить ее, друг, — сказал один из шуанов, но Люк не слышал.

Осторожно, как могли, мужчины по одному разгибали его пальцы, чтобы освободить руку Мадлен. Шуан укрыл женщину своей курткой.

Вскоре Мадлен начала кашлять, потом ее вырвало водой, в глазах прояснилось, и она рванулась к Люку, обхватила его руками и зарыдала у мужа на груди.

— Все хорошо, — прохрипел он, с трудом приходя в сознание. — Не… плачь, Мади…

Он осторожно приподнялся и прислонился к планширу, посадив на колени Мадлен. Ему было очень холодно, а от нее исходило тепло. Утлое суденышко опасно зачерпнуло воду, пока их вытаскивали, и теперь эта вода плескалась у него в ногах.

— Господи, Люк, твое плечо! — вдруг вскрикнула Мадлен, вспомнив, как он держал ее, но Люк остановил руку жены, потянувшуюся к пуговицам куртки.

— Оставь, — прохрипел он. — Выживу, не бойся.

Плечо разрывало невыносимой болью, но он не хотел, чтобы она знала об этом. Рана открылась еще во время боя в форте, а река не помогла исцелению. Грудь болела от попавшей в легкие воды, саднила разодранная деревом шея — и все-таки он улыбался. Мадлен любит его. Любовь привела ее за ним, заставила рисковать жизнью ради его спасения. Его Мадлен… Такая храбрая, такая красивая…

Тьери поднял весла и предоставил течению уносить их подальше от переполоха на кораблях. Выстрел сержанта вызвал тревогу на втором судне, и оттуда послышалась пальба и отчаянная брань.

Должно быть, Люк на миг потерял сознание, потому что когда очнулся, то увидел, что Мадлен трясет его за руку. Оглядевшись, он смутно отметил, что воды в ялике стало больше.

— Это Ролан! — услышал Люк голос Тьери. — И как раз вовремя! Через десять минут мы бы пошли ко дну…

Крайне осторожно Люк приподнялся. Неподалеку от них виднелся темный силуэт рыбачьей лодки. Она плыла к ним. Плавными взмахами весел Тьери направил перегруженный ялик ей навстречу. Сидевший на носу Люк поймал брошенную Роланом веревку и подтянул ялик к корме лодки рыбака. Спасительный борт был так высоко, что Люку понадобилась помощь Ролана и его напарника, чтобы вскарабкаться туда. От этого усилия боль в плече стала еще невыносимее, и какое-то время Люк мог только лежать, привалившись к планширу.

— Я подошел бы раньше, — объяснял забравшемуся в лодку Тьери старый рыбак, — но республиканцы решили нас обыскать. Я уж боялся, что пропущу из-за них прилив. Теперь надо торопиться, чтобы не сесть на мель.

Пока остальные помогали Ролану поднять парус, Мадлен отвела Люка в маленькую рубку. Здесь, среди свернутых сетей и прочего хлама, она сбросила верхнюю одежду и повернулась, чтобы помочь Люку снять куртку и рубаху. Он очень бережно обращался с левой рукой, и Мадлен поняла, что рана болит. Убедив его сесть на скамью, она стала снимать намокшие от воды и крови бинты. Ее волосы свисали мокрыми космами, гладкий лоб бороздили морщины, но Люку казалось, что его жена никогда еще не была такой прекрасной.

— Рана сильно кровоточила, — испуганно сказала Мадлен. — Очень болит?

Он нетерпеливо помотал головой, схватил жену в охапку и крепко поцеловал.

— Я столько этого ждал! — сказал он, наконец, отпуская ее. — Как жаль, что у нас тут нет кровати!..

— Тебе нужна кровать, но совсем не для этого, — нежно пожурила она, снимая последние слои бинта и осматривая плечо. Рана открылась, но, промытая соленой водой, выглядела далеко не так плохо, как ожидала Мадлен.

Люк привалился спиной к переборке и нахмурился.

— Я делаю тебе больно? — спросила жена.

Он покачал головой и даже не поморщился, когда Мадлен наложила на рану клочок парусины, который ей дал Ролан, а потом стала забинтовывать ее лоскутами старой одежды.

— Не слишком хорошо, — сказала она, — но это лучшее, что я могу сделать.

— Все прекрасно, — коротко отозвался Люк. Потом выругался: — Мадлен, чертовка, ты могла бы сказать это! — Встретив ее вопросительный взгляд, он нахмурился еще сильнее. — Я же знаю, что ты любишь меня, но ты могла бы и сказать это. — И добавил мягче: — Мне тоже нужны эти слова…

Она хотела их ему сказать! Но тревога за него заставила Мадлен забыть о своем намерении. Она нежно убрала волосы с его лба, улыбнулась и серьезно произнесла:

— Я люблю тебя. Уже давно. Наверное, это началось во время путешествия из Парижа…

— О Боже! — выдохнул он. — Так давно? Она кивнула.

— Только поэтому я и пошла за тебя, хоть и знала, что ты меня не любишь.

— Я любил, но просто не понимал этого. — Люк обнял жену и, нежно покачивая, продолжил: — Зато теперь-то я точно знаю, что любил тебя с первой встречи.

— Это была страсть, Люк! — Покоясь в его надежных объятиях, она могла и поддразнить мужа.

Он пожал плечами.

— Я до сих пор не понимаю, где кончается одно и начинается другое… но я любил тебя в нашу брачную ночь. Иначе почему бы я тогда взбесился? Мне больно было слышать твои обвинения, Мади. Я не мог вынести того, что ты так плохо думаешь обо мне. А главное, я был убежден, что ты вышла замуж только ради моего титула. Ты должна признать, что не проявляла большой любви в нашу брачную ночь, разве не так? — И прежде чем она успела извиниться и поведать о своих тогдашних страхах, Люк продолжил: — Я должен был рассказать тебе о наследстве. Я должен был рассказать тебе очень многое. В Англии у меня ничего не было с Эдит.

— Кажется, я это знала, — сказала Мадлен, нежно касаясь его щеки. — Я начала понимать это на полуострове. Но ты целовал ее, и так страстно!

Он прикрыл глаза, будто от боли, а потом заговорил:

— Я был так зол на тебя, Мади, и моя гордость была уязвлена. Ты тогда уже не в первый раз заподозрила меня в наихудшем. К тому же ты уехала, и я решил, что тебе безразлично, жив я или убит. Та дуэль… На самом деле я дрался за тебя. Я не мог прямо вызвать де Брюньера за нанесенное тебе оскорбление, потому что это привлекло бы всеобщее внимание к тому, что мы хотели держать в тайне. Эдит послужила мне прикрытием. Я флиртовал с ней, чтобы спровоцировать де Брюньера, и вызвал его, едва он открыл рот. Знаю, что должен был все объяснить еще тогда, но я плохо умею оправдываться. Наверное, никогда не приходилось. В будущем — постараюсь, но, боюсь, тебе придется стать более терпеливой со мной.

Де Брюньер! До этого момента Мадлен не знала имени второго участника дуэли. Неудивительно, что Люк тогда так разозлился на нее.

— Мне нужно было остаться, — сказала она. — И я бы осталась, но была убеждена, что ты хотел моего отъезда. Ведь ты же неделями не ложился в мою постель.

Он криво усмехнулся.

— Это мне давалось с трудом. Ты не представляешь, как я тебя хотел, но ты выглядела совсем больной, и я был убежден, что это из-за моей ненасытности.

— Я была больна оттого, что ты не приходил ко мне, — призналась Мадлен. — О, Люк, как мне не хватало тебя! Те дни, после возвращения в Кершолен, были самыми несчастными в моей жизни. А потом, на берегу у Пантьевра, ты был так холоден и замкнут…

— У меня болело сердце, Мадлен. Никогда прежде я не думал, что оно может так болеть. Я пытался вычеркнуть тебя из своей жизни. Глупо, я знаю. Это было все равно, что вырвать собственное сердце. Но даже и тогда я хотел заботиться о тебе. Я испытывал эту потребность с того самого момента, как впервые увидел тебя. Всегда, каждую минуту я носил в сердце заботу о тебе.

Одинокая слезинка сбежала по щеке Мадлен, и она крепче обняла мужа. Он так много сделал для нее! А она вела себя с ним не всегда хорошо. Она вдруг поняла, что никак не могла простить ему того, первого предложения, хотя потом Люк предоставлял ей столько возможностей изменить приговор. Он не поверхностный сибарит-аристократ — он смелый, благородный и добрый, и всегда был таким.

— Прости, что я сомневалась в тебе, — сказала она.

Люк вздохнул.

— Тебе нужно было подтверждение, Мади, а я, в своей надменности, отказывался дать его.

Зато теперь он подтвердил это самым убедительным способом: он стал целовать ее и целовал до умопомрачения, пока они оба не забыли, где находятся.