Книги жанра «Классическая проза» на букву «А»

num: 1 2 4 7 8 9
en: A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
ru: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

 Название
 Автор
 Серия
Серия:
 
А жизнь идет...

«А жизнь идет...» — третий роман трилогии лауреата Нобелевской премии К. Гамсуна, великого норвежского писателя. Книги объединяет образ Августа - бродяги, исколесившего весь мир.

Август наделен кипучей энергией, которая почти всегда расходуется впустую. Голова его полна всевозможных проектов, которые должны оживить город, обогатить жителей, превратить Полен в крупный промышленный центр. Но из его затей ничего не выходит. В романе «А жизнь идет...» Август доигрывает последний акт своей долгой и бурной жизни, похожей на шутовской фарс. Он состарился, ему уже перевалило за шестьдесят, но он все такой же неистощимый враль.

Авторизованный перевод с норвежского языка М.А. Полиевктовой, 1934 

Автор: Гамсун Кнут
 
А жизнь идет...

«А жизнь идет...» — третий роман трилогии лауреата Нобелевской премии К. Гамсуна, великого норвежского писателя. Книги объединяет образ Августа - бродяги, исколесившего весь мир.

Август наделен кипучей энергией, которая почти всегда расходуется впустую. Голова его полна всевозможных проектов, которые должны оживить город, обогатить жителей, превратить Полен в крупный промышленный центр. Но из его затей ничего не выходит. В романе «А жизнь идет...» Август доигрывает последний акт своей долгой и бурной жизни, похожей на шутовской фарс. Он состарился, ему уже перевалило за шестьдесят, но он все такой же неистощимый враль.

Авторизованный перевод с норвежского языка М.А. Полиевктовой, 1934 

Автор: Гамсун Кнут
 
А народ війни не хоче

Нищівна сила слова найпопулярнішого в післявоєнний час гумориста і сатирика спрямована проти фашизму, українського націоналізму, фальшивої буржуазної демократії. Поряд з цими гострополітичними творами — тут і високопоетичні усмішки про людей, що прикрашають нашу землю, славлять трудовими здобутками Батьківщину.

Цикл «А народ війни не хоче» написано в зв'язку з розпалюванням «холодної війни» між СРСР і його недавніми союзниками по антигітлерівській коаліції.

Автор: Вишня Остап
 
Аttalea princeps

В своем рассказе «Attalea princeps» (1880) В. Гаршин в судьбе пальмы, рвущейся на свободу и погибающей под холодным небом, символизировал судьбу террористов.

Серия:
 
А-ба-ба-ба-ба

Еще в юности Рюноскэ Акутагава определил для себя главную тему творчества: бесконечная вселенная человеческого духа и тайны человеческой психологии. Материалы для большинства своих новелл писатель черпал из старинных хроник, средневековых анекдотов и феодального эпоса. Акутагава подчеркивал, что психология человека мало меняется на протяжении веков, и с тонким вкусом, неподдельным юмором и ярким литературным даром создавал свои бессмертные новеллы.

Серия:
 

Новинки! Свежие поступления книг жанра «Классическая проза»

  •  Английский язык с сэром Вальтером Скоттом Айвенго (Sir Walter Scott Ivanhoe)
     Франк Илья Михайлович, Scott Sir Walter, Ламанова Ольга
     Проза, Классическая проза, Наука, Образование, Языкознание

    Захватывающий рассказ о приключениях благородного английского рыцаря в славные времена правления короля Ричарда Львиное Сердце адаптирован в настоящем издании по методу Ильи Франка: снабжен транскрипцией, дословным переводом на русский язык и необходимым лексико-грамматическим комментарием. Уникальность метода заключается в том, что запоминание слов и выражений происходит за счет их повторяемости, без заучивания и необходимости использовать словарь. Пособие способствует эффективному освоению языка, может служить дополнением к учебной программе.

    Для широкого круга лиц, изучающих английский язык и интересующихся английской культурой.

    В обработке Брит-Кэтрин Кисон. Пособие подготовила Ольга Ламонова.

  •  Полліанна дорослішає
     Портер Елінор
     Проза, Классическая проза

    «Полліанна дорослішає» — роман американської письменниці Елінор Портер (1869–1920), написаний нею через два роки після виходу «Полліанни» (ця книжка також побачила світ цього року у видавництві «Фоліо»), що мала великий успіх, який і спонукав авторку написати продовження історії про дивовижну дівчинку. Героїня підросла, але не втратила свою рідкісну здатність «грати в радість». Навіть коли їй самій доводиться проходити через різні життєві перипетії, тепер — романтичні, але дуже непрості переживання першого кохання…


  •  Сірано де Бержерак
     Ростан Едмон
     Проза, Классическая проза

    Франція. 1640 рік. Чарівна Роксана просить свого кузена, блискучого поета і вправного (напевне, кращого у Франції) фехтувальника, Сірано де Бержерака, надати заступництво юному гасконцеві Крістіану. Її привернула краса молодої людини. Однак, не менше за зовнішнішність дівчина цінує у чоловіках розум.

    Сірано носить на своєму обличчі найжахливіший ніс Франції, тому не насмілюється зізнатися в тому, що сам безнадійно закоханий у кузену Роксану.

    Благородний Де Бержерак вирішує допомогти красивому, але не позначеному особливим розумом Крістіану завоювати серце Роксани.


Новинки месяца жанра «Классическая проза»

  •  Третья фиалка
     Крейн Стивен
     Проза, Классическая проза, Любовные романы, Исторические любовные романы

    «Третья фиалка» — это романтическая история любви богемного и безнадежного художника-импрессиониста по имени Билли Хокер к Грейс Фэнхолл, девушке из преуспевающей семьи. Герои из двух очень разных миров пытаются примириться с пороками друг друга, чтобы быть вместе. Их опьяняют чувства, но ни один из них не намерен уступать.

  •  Фокусник
     Лазар Эрвин
     Проза, Классическая проза,

    Рассказы сборника взяты из венгерских изданий разных лет. Они познакомят советского читателя с прошлым венгерского села, с жизнью современных горожан. Кроме того, в книгу вошли миниатюры, написанные живо и остроумно и ставящие коренные проблемы бытия.


    У Эрвина Лазара задумчивое лицо крестьянина или мастерового. Крупные черты, глубоко прорезанный поперечными морщинами лоб, густые «мадьярские» усы, печально опускающиеся к углам рта, под тяжелыми бровями — большие пристальные глаза, глядящие с тем прищуром, какой складывается у иных людей с юных лет, людей, привычных к долгим дорогам под солнцем и ветром, под дождем и снегом. А еще у тех, кто одарен способностью и в самой обыденной обыденности прозревать волшебные миражи, которые не застилают собой реальность мира, но рисуют его в особенной проекции, поражающей воображение, заставляющей мыслить живее и свободнее.

    Эрвину Лазару было дано и то и другое, причем с самого раннего детства: и долгие многокилометровые дороги через заснеженные поля — с родного хутора в далекую для детских ног школу, — и богатая фантазия, буйно распускавшаяся в этих одиноких походах-путешествиях. А было их немало.

    «Жили мы на хуторе Алшорацэгреш, — писал Э. Лазар. — Там прошли мои первые пятнадцать лет. В общем, этот период оказался самым непоседливым в моей жизни: школы на хуторе не было, и меня чуть ли не ежегодно переводили из одной школы в другую. Пальму первенства в этом смысле заслуживает мой четвертый класс — в тот учебный год я побывал учеником четырех школ: в Фелшёрацэгреше, Мезёсентдёрде, Шарсентлёринце и Эрчи». Скупое перечисление, но оно позволяет угадать многое. Детский страх оказаться одному в незнакомых местах. Счастье узнавания нового. Горечь расставания с только-только приобретенными друзьями. Острое любопытство к постоянно меняющемуся окружению. Чувство одиночества всегдашнего новичка среди сложившейся по своим законам общности. Пылкая жажда дружбы, тяга к людям, доверчивость, возросшая в тепле родного дома. Изумление перед нежданными самыми первыми ударами зла, незащищенность, растерянность — и постепенно накапливающаяся готовность к отпору. Не только и не столько к физическому отпору, но в гораздо большей степени отпору духовному.

    В маленькой повести «Воробей в Сердце Иисусовом» это становление личности происходит у нас на глазах. Сложный внутренний мир десяти-, двенадцатилетнего мальчика писатель не раскладывает на формулы, не «рассказывает» его, не объясняет методически, с высоты взрослого знания, причины и следствия поступков ребенка — он как бы снимает с его строящей себя души непроницаемые покровы, и тогда становится видно, как клубятся и бурлят первозданные ее элементы, то сплетаясь, то отталкиваясь друг от друга, как из повседневных и на посторонний взгляд незначительных встреч с Жизнью творится характер, творится человек, всегда неповторимый.

    Тот конкретный человек из повести — маленький хуторской мальчонка, отданный в городскую гимназию, принадлежавшую суровому монашескому ордену цистерцианцев, — носит явные автобиографические черты. У самого порога детского сознания мальчишки — только что окончившаяся война, вторая мировая война, смутно материализованная в зеленых солдатских открытках с фронта, присылаемых дядей Дюси, а потом, очень скоро, в «похоронке» с его крупными буквами написанным именем. Попав в город из отдаленного венгерского хуторка, мальчик оказывается полностью предоставленным самому себе: родители далеко, монахи-учителя замкнуты и суровы, даже те из них, которые считают необходимым принимать участие в детских играх; они до последнего мгновения стараются отгородить своих учеников от новых социальных веяний в еще не сложившейся как общество, но уже подымающейся из послевоенных руин Венгрии. Лишь случайно выхваченные ухом обрывки «взрослых» речей о новом, справедливом жизнеустройстве проникают в сознание ребенка, находя доверчивый отклик, но пока еще никак не отражаясь в окружающей его действительности или отражаясь, но пугающе искаженно. Здесь, в гимназии, неподалеку от церкви Сердца Иисусова и в самих ее стенах, несправедливость больнее всего бьет мальчика, изначально раскрытого радости и добру. Рожденный любить, он здесь, в самом Сердце Иисусовом, научается ненавидеть. И стойко оберегать от посягновений зла свой внутренний мир, где действительность щедро расшита мечтой, воображение закаляет душу, а фантазия столь же реальна, как плечо верного друга.

    Одаренность, предрасположенность к творчеству героя повести очевидны, прочитываются между строк — но ведь дети, кто больше, кто меньше, по самой сути своей все таковы. Эрвин Лазар никак и не выделяет с этой стороны своего только-только выходящего в бурное житейское море героя. Писателю важней в нем другое: нравственный стержень, позволяющий при любой погоде оставаться самим собой.

    В том, что эта способность оставаться самим собой есть фундамент таланта, непременное условие для развития творческой личности, дает себе честный, но, увы, запоздалый отчет герой большой новеллы Эрвина Лазара «Если ты мудр, как змея», скульптор, достигший «положения», ставший «фигурой» ценою утери собственного творческого «я». В своей излюбленной манере временных совмещений Лазар высвечивает долгую череду компромиссов в жизни героя, лживую змеиную гибкость приспособленца, конъюнктурщика, который, сам не заметив, как с ним такое случилось, оказался способным ради сиюминутной потребы дня (именуемой, разумеется, «требованиями эпохи»!), ради мелочного успеха предать и учителя, и друга, и любовь. В конечном же счете — себя, самую душу свою, которая когда-то так ярко светилась, обещала так много…

    Писатель Эрвин Лазар протестует против «змеиной мудрости» всем своим творчеством, всей своей красочной и разноликой прозой, обращенной с великим доверием и к взрослым, и к детям. Его героям внятно всякое чудо, кипучая творческая фантазия для них есть просто форма существования, зеркально верное отражение бытия. Эти герои самим своим умением — или, лучше сказать, даром?! — увидеть в собственной квартире синюю лошадь, да так ярко увидеть, что даже строгий «следователь из важного учреждения» почует лошадиный дух, протянет руку, чтобы ухватить ее мелькнувшую на стене синюю гриву, — эти герои противостоят бездуховному миру прагматиков, людей-роботов, неспособных взлететь мечтою над буднями, увидеть просторы и дали, хотя бы просто удивиться.

    Неспособность удивляться в глазах Э. Лазара есть не маленькая слабость или недостаток, это великая беда, несчастье, сравнимое разве что со смертью. Ибо не удивляться каждодневно чуду жизни, солнцу, цветам, всему нерукотворному и рукотворному в мире означает уже по сути и не жить. Это означает, что полнота жизни, ее восторги и ужасы мало-помалу тускнеют в привычной рутине, человек теряет себя, перестает ощущать самое природу («Пять, шесть, семь»).

    Обычно Эрвин Лазар пишет о таких людях без сарказма, он даже улыбается им лукаво, и жалеет их, и очень хотел бы открыть им глаза. Капкан, сотворенный воображением мальчугана посреди корчмы, становится пробным камнем для взрослых: кто способен вернуться в детство, «попасться» в капкан, тот жив душою и светел, но кто перешагнет его равнодушно, не заметив, не обрадовавшись… да, этого можно разве что пожалеть («Капкан»). Только в рассказе «Фокусник» писатель закипает истинным гневом против чванливой, упоенной своим эфемерным всезнайством, равнодушно-самоуверенной толпы. Она видит чудесные превращения, совершаемые у нее на глазах, заранее согласная быть обманутой, одураченной, и единственная ее «мечта» — выведать пружины обмана, увериться собственными глазами, что обман он обман и есть, тут уж она и за денежками не постоит. Но тихий и скромный сосредоточенный человек на сцене, вдруг обидясь на пошлость этих тупых вымогателей тайн, предлагает безвозмездно показать свое мастерство, все как есть: не трюк, не обман — свое умение. Он-то знает: умение — высшее чудо. Но толпа обижена и разочарована: она хочет быть обманутой! Так незатейливая эксцентрическая сценка оборачивается притчей, зовет поразмышлять о многом. Сказка — ложь, да в ней намек…

    Горечью и печалью написана эта маленькая красноречивая новелла. Писателя не оставляет тревога: слишком часто приходится видеть, как слепота и глухота окружающих губят, сбивают с ног талант, бескорыстно ставящий себя на службу людям. Эта тема, сливаясь с темой вольного полета человеческой фантазии как некоей движущей силы, часто возникает в творчестве писателя. Она отчетливо слышна в рассказах «Большая птица», «Полоумный колодезник», во многих других. То поверженные, то побеждающие, фантасты и мечтатели Эрвина Лазара оказываются вовсе не чудаками не от мира сего — именно они болеют за «сей мир» всей своей открытой душой, именно они, не жалея себя, всегда готовы подставить плечо, твердо веря, что только усилие каждого, сколь бы ни было оно малым в отдельности, способно уберечь самое жизнь на земле. Не смейтесь же над «странными» людьми, окрыленными мечтой, говорит Эрвин Лазар своими рассказами-притчами, ведь это они приоткрывают завесу над завтрашним днем человечества, они, спотыкаясь не раз и не два о непонимание, равнодушие, эгоизм, вновь и вновь находят в себе силы служить людям — не таков ли и Прометей из рассказа «Огонь»?

    Эрвин Лазар писатель светлый и радостный. Но Эрвин Лазар в то же время и «грустный Будда» — как назвал он один из своих сборников, — с печалью взирающий на «роботизацию» людей, почти добровольную, людей, которые бездумно рвут животворную пуповину, тем отдирая себя и от природы, и от собственного детства, этой удивительной поры, когда всё — сама правда и естественность, когда любой вымысел полнится пьянящими соками жизни, а жизнь увлекательна и так дивно богата надеждой… Вот с этим разным, но внутренне цельным Эрвином Лазаром, прекрасным венгерским писателем, мы и хотим познакомить советского читателя.


    Елена Малыхина


    Переводчики

    П. Бондаровский: «Фокусник», «Огонь», «Большая птица», «Если ты мудр, как змея», «Пес по имени Геза Бартушек», «Семь моих возлюбленных».

    Е. Малыхина: «Воробей в Сердце Иисусовом», «Лошадь в доме», «Мой крылатый человек», «Капкан», «Пять, шесть, семь».

    В. Ельцов-Васильев: «Полоумный колодезник».


    * * *

    Обложка художника С. Тюнина


    Главный редактор Н. Т. Федоренко

  •  Фокусник
     Лазар Эрвин
     Проза, Классическая проза,

    Рассказы сборника взяты из венгерских изданий разных лет. Они познакомят советского читателя с прошлым венгерского села, с жизнью современных горожан. Кроме того, в книгу вошли миниатюры, написанные живо и остроумно и ставящие коренные проблемы бытия.


    У Эрвина Лазара задумчивое лицо крестьянина или мастерового. Крупные черты, глубоко прорезанный поперечными морщинами лоб, густые «мадьярские» усы, печально опускающиеся к углам рта, под тяжелыми бровями — большие пристальные глаза, глядящие с тем прищуром, какой складывается у иных людей с юных лет, людей, привычных к долгим дорогам под солнцем и ветром, под дождем и снегом. А еще у тех, кто одарен способностью и в самой обыденной обыденности прозревать волшебные миражи, которые не застилают собой реальность мира, но рисуют его в особенной проекции, поражающей воображение, заставляющей мыслить живее и свободнее.

    Эрвину Лазару было дано и то и другое, причем с самого раннего детства: и долгие многокилометровые дороги через заснеженные поля — с родного хутора в далекую для детских ног школу, — и богатая фантазия, буйно распускавшаяся в этих одиноких походах-путешествиях. А было их немало.

    «Жили мы на хуторе Алшорацэгреш, — писал Э. Лазар. — Там прошли мои первые пятнадцать лет. В общем, этот период оказался самым непоседливым в моей жизни: школы на хуторе не было, и меня чуть ли не ежегодно переводили из одной школы в другую. Пальму первенства в этом смысле заслуживает мой четвертый класс — в тот учебный год я побывал учеником четырех школ: в Фелшёрацэгреше, Мезёсентдёрде, Шарсентлёринце и Эрчи». Скупое перечисление, но оно позволяет угадать многое. Детский страх оказаться одному в незнакомых местах. Счастье узнавания нового. Горечь расставания с только-только приобретенными друзьями. Острое любопытство к постоянно меняющемуся окружению. Чувство одиночества всегдашнего новичка среди сложившейся по своим законам общности. Пылкая жажда дружбы, тяга к людям, доверчивость, возросшая в тепле родного дома. Изумление перед нежданными самыми первыми ударами зла, незащищенность, растерянность — и постепенно накапливающаяся готовность к отпору. Не только и не столько к физическому отпору, но в гораздо большей степени отпору духовному.

    В маленькой повести «Воробей в Сердце Иисусовом» это становление личности происходит у нас на глазах. Сложный внутренний мир десяти-, двенадцатилетнего мальчика писатель не раскладывает на формулы, не «рассказывает» его, не объясняет методически, с высоты взрослого знания, причины и следствия поступков ребенка — он как бы снимает с его строящей себя души непроницаемые покровы, и тогда становится видно, как клубятся и бурлят первозданные ее элементы, то сплетаясь, то отталкиваясь друг от друга, как из повседневных и на посторонний взгляд незначительных встреч с Жизнью творится характер, творится человек, всегда неповторимый.

    Тот конкретный человек из повести — маленький хуторской мальчонка, отданный в городскую гимназию, принадлежавшую суровому монашескому ордену цистерцианцев, — носит явные автобиографические черты. У самого порога детского сознания мальчишки — только что окончившаяся война, вторая мировая война, смутно материализованная в зеленых солдатских открытках с фронта, присылаемых дядей Дюси, а потом, очень скоро, в «похоронке» с его крупными буквами написанным именем. Попав в город из отдаленного венгерского хуторка, мальчик оказывается полностью предоставленным самому себе: родители далеко, монахи-учителя замкнуты и суровы, даже те из них, которые считают необходимым принимать участие в детских играх; они до последнего мгновения стараются отгородить своих учеников от новых социальных веяний в еще не сложившейся как общество, но уже подымающейся из послевоенных руин Венгрии. Лишь случайно выхваченные ухом обрывки «взрослых» речей о новом, справедливом жизнеустройстве проникают в сознание ребенка, находя доверчивый отклик, но пока еще никак не отражаясь в окружающей его действительности или отражаясь, но пугающе искаженно. Здесь, в гимназии, неподалеку от церкви Сердца Иисусова и в самих ее стенах, несправедливость больнее всего бьет мальчика, изначально раскрытого радости и добру. Рожденный любить, он здесь, в самом Сердце Иисусовом, научается ненавидеть. И стойко оберегать от посягновений зла свой внутренний мир, где действительность щедро расшита мечтой, воображение закаляет душу, а фантазия столь же реальна, как плечо верного друга.

    Одаренность, предрасположенность к творчеству героя повести очевидны, прочитываются между строк — но ведь дети, кто больше, кто меньше, по самой сути своей все таковы. Эрвин Лазар никак и не выделяет с этой стороны своего только-только выходящего в бурное житейское море героя. Писателю важней в нем другое: нравственный стержень, позволяющий при любой погоде оставаться самим собой.

    В том, что эта способность оставаться самим собой есть фундамент таланта, непременное условие для развития творческой личности, дает себе честный, но, увы, запоздалый отчет герой большой новеллы Эрвина Лазара «Если ты мудр, как змея», скульптор, достигший «положения», ставший «фигурой» ценою утери собственного творческого «я». В своей излюбленной манере временных совмещений Лазар высвечивает долгую череду компромиссов в жизни героя, лживую змеиную гибкость приспособленца, конъюнктурщика, который, сам не заметив, как с ним такое случилось, оказался способным ради сиюминутной потребы дня (именуемой, разумеется, «требованиями эпохи»!), ради мелочного успеха предать и учителя, и друга, и любовь. В конечном же счете — себя, самую душу свою, которая когда-то так ярко светилась, обещала так много…

    Писатель Эрвин Лазар протестует против «змеиной мудрости» всем своим творчеством, всей своей красочной и разноликой прозой, обращенной с великим доверием и к взрослым, и к детям. Его героям внятно всякое чудо, кипучая творческая фантазия для них есть просто форма существования, зеркально верное отражение бытия. Эти герои самим своим умением — или, лучше сказать, даром?! — увидеть в собственной квартире синюю лошадь, да так ярко увидеть, что даже строгий «следователь из важного учреждения» почует лошадиный дух, протянет руку, чтобы ухватить ее мелькнувшую на стене синюю гриву, — эти герои противостоят бездуховному миру прагматиков, людей-роботов, неспособных взлететь мечтою над буднями, увидеть просторы и дали, хотя бы просто удивиться.

    Неспособность удивляться в глазах Э. Лазара есть не маленькая слабость или недостаток, это великая беда, несчастье, сравнимое разве что со смертью. Ибо не удивляться каждодневно чуду жизни, солнцу, цветам, всему нерукотворному и рукотворному в мире означает уже по сути и не жить. Это означает, что полнота жизни, ее восторги и ужасы мало-помалу тускнеют в привычной рутине, человек теряет себя, перестает ощущать самое природу («Пять, шесть, семь»).

    Обычно Эрвин Лазар пишет о таких людях без сарказма, он даже улыбается им лукаво, и жалеет их, и очень хотел бы открыть им глаза. Капкан, сотворенный воображением мальчугана посреди корчмы, становится пробным камнем для взрослых: кто способен вернуться в детство, «попасться» в капкан, тот жив душою и светел, но кто перешагнет его равнодушно, не заметив, не обрадовавшись… да, этого можно разве что пожалеть («Капкан»). Только в рассказе «Фокусник» писатель закипает истинным гневом против чванливой, упоенной своим эфемерным всезнайством, равнодушно-самоуверенной толпы. Она видит чудесные превращения, совершаемые у нее на глазах, заранее согласная быть обманутой, одураченной, и единственная ее «мечта» — выведать пружины обмана, увериться собственными глазами, что обман он обман и есть, тут уж она и за денежками не постоит. Но тихий и скромный сосредоточенный человек на сцене, вдруг обидясь на пошлость этих тупых вымогателей тайн, предлагает безвозмездно показать свое мастерство, все как есть: не трюк, не обман — свое умение. Он-то знает: умение — высшее чудо. Но толпа обижена и разочарована: она хочет быть обманутой! Так незатейливая эксцентрическая сценка оборачивается притчей, зовет поразмышлять о многом. Сказка — ложь, да в ней намек…

    Горечью и печалью написана эта маленькая красноречивая новелла. Писателя не оставляет тревога: слишком часто приходится видеть, как слепота и глухота окружающих губят, сбивают с ног талант, бескорыстно ставящий себя на службу людям. Эта тема, сливаясь с темой вольного полета человеческой фантазии как некоей движущей силы, часто возникает в творчестве писателя. Она отчетливо слышна в рассказах «Большая птица», «Полоумный колодезник», во многих других. То поверженные, то побеждающие, фантасты и мечтатели Эрвина Лазара оказываются вовсе не чудаками не от мира сего — именно они болеют за «сей мир» всей своей открытой душой, именно они, не жалея себя, всегда готовы подставить плечо, твердо веря, что только усилие каждого, сколь бы ни было оно малым в отдельности, способно уберечь самое жизнь на земле. Не смейтесь же над «странными» людьми, окрыленными мечтой, говорит Эрвин Лазар своими рассказами-притчами, ведь это они приоткрывают завесу над завтрашним днем человечества, они, спотыкаясь не раз и не два о непонимание, равнодушие, эгоизм, вновь и вновь находят в себе силы служить людям — не таков ли и Прометей из рассказа «Огонь»?

    Эрвин Лазар писатель светлый и радостный. Но Эрвин Лазар в то же время и «грустный Будда» — как назвал он один из своих сборников, — с печалью взирающий на «роботизацию» людей, почти добровольную, людей, которые бездумно рвут животворную пуповину, тем отдирая себя и от природы, и от собственного детства, этой удивительной поры, когда всё — сама правда и естественность, когда любой вымысел полнится пьянящими соками жизни, а жизнь увлекательна и так дивно богата надеждой… Вот с этим разным, но внутренне цельным Эрвином Лазаром, прекрасным венгерским писателем, мы и хотим познакомить советского читателя.


    Елена Малыхина


    Переводчики

    П. Бондаровский: «Фокусник», «Огонь», «Большая птица», «Если ты мудр, как змея», «Пес по имени Геза Бартушек», «Семь моих возлюбленных».

    Е. Малыхина: «Воробей в Сердце Иисусовом», «Лошадь в доме», «Мой крылатый человек», «Капкан», «Пять, шесть, семь».

    В. Ельцов-Васильев: «Полоумный колодезник».


    * * *

    Обложка художника С. Тюнина


    Главный редактор Н. Т. Федоренко

  •  Глад
     Катцу Алма
     Проза, Классическая проза

    Книга, която всява дълбоко безпокойство и не позволява да бъде оставена, преди да стигнете до последната страница… Не ви препоръчвам да я четете по тъмно.

    Стивън Кинг

    Завладяващ и напрегнат разказ за едно от най-изключителните събития в американската история: трагично завършилата заселническа експедиция, предвождана от братята Донър. Една истинска история, представена през призмата на свръхестественото.

    Злото е невидимо — и всемогъщо.

    Това е единственият начин да се намери обяснение за поредицата от злощастни събития, които спохождат кервана на заселниците. Оскъдните дажби, яростните вражди и мистериозната смърт на едно малко момче са докарали изолираните от света пътешественици до ръба на лудостта. И макар всички да мечтаят за онова, което ги очаква на Запад, сред тях започват да изникват отдавна забравени тайни, а противоречията помежду им ескалират до убийства и хаос. Сякаш няма спасение от трагедията… както и от усещането, че някой — или нещо — ги преследва на всяка крачка от пътя им. Дали е проклятие, предизвикано от красивата Тамсен Донър (според някои — вещица), неразумният избор на маршрут за експедицията през непознати земи, или просто лоша съдба — но деветдесетте мъже, жени и деца от експедицията на Донър се отправят на едно от най-смъртоносните и злокобни приключения в Дивия запад.

    И когато заселниците от кервана започват да изчезват, за оцелелите остава въпросът дали в планините наистина не ги дебне нещо смъртоносно и гладно… и дали злото, което разцъфва сред тях, не е било посято много отдавна.

    Романът умело съчетава историческите факти с легендите за свръхестественото в един тревожен и вълнуващ поглед към изменчивата човешка природа на ръба на оцеляването.

  •  Посмертные записки Пиквикского клуба В 2-х томах.
     Диккенс Чарльз
     Проза, Классическая проза

    Аннотация издательства: «Великий английский писатель Ч. Диккенс в своем сатирическом романе «Посмертные  записки Пиквикского клуба» описывает быт и нравы современного ему английского общества».

    Издание было напечатано в двух томах, однако в библиографическом описании каждый том оформлен как самостоятельная книга. В электронной книге объединены оба тома. Иллюстрации Ивана Семенова. Ссылки на комментарии в конце книги, отмеченные в тексте * оформлены как ссылки со сквозной нумерацией для обоих томов.  Для них в тексте сохранен номер страницы книги. Номер страницы указан для каждого комментария, даже если они располагались на одной странице.

 Жанры книг


 Новые обзоры